Вход


Регистрация

Забыли пароль?

Планируем конкурс!
Какой приз должен получить автор лучшей педагогической разработки года (статьи, учебного пособия и т. п.)?





Посмотреть результаты Все голосования
Главная > Тематический выпуск > Я была учителем в еврейской школе

Я была учителем в еврейской школе

Жебровская Ольга Олеговна, учитель географии, кандидат педагогических наук, доцент кафедры психологии и педагогики личностного и профессионального развития СПбГУ


Буду писать, как пишется, как вспоминается, как увязываются мысли в строчку. Возможно, много лишнего напишу, но не обессудьте.

Я уже и не помню, когда пришла на работу в школу «с еврейским компонентом». В один прекрасный день позвонил мой хороший знакомый, весомый человек в образовании (что особо важно, очень порядочный), и поведал: нужен учитель географии в еврейскую школу. Я заинтересовалась, позвонила Якову Давидовичу Бирману (он тогда состоял директором), договорились о встрече. Почему-то попросили написать резюме, что было тогда немного внове. Представлялось что-то капитально-массивное, вроде Мигдаль Ор. К назначенному часу прибыла в школу, разговор состоялся, я начала работу.

Здание на углу Московского проспекта и Киевской улицы было сталинских времен, чем-то немного неряшливое, хотя и не без некоторого пафоса. О внутреннем состоянии этого не сказал бы никто — там царила апокалиптическая разруха. Мышипрогуливались по учительской, не стесняясь и вызывая приступ визга у некоторых преподавательниц.

Когда-то давно я была в этой школе на открытом уроке. Помнится, поразил молодой учитель географии и биологии, который искренне не понимал, чего такого страшного он сделал: всего-то вывел детей на полевую работу в Парк Победы, дал задание взять образцы почвы, проанализировать. И не помнил, не хотел слышать, что в Парке был во время войны крематорий и вся почва там просто наполнена памятью об ушедших в блокаду людях...

Потом меня постоянно посещало странное ощущение связи с этим зданием, с детьми и с учителями, которые учились и работали в еврейских классах. И не зря: повод был. В этой школе много лет назад учился мой отец, когда семья бабушки и дедушки, его родителей, вернулась из Башкирии, где была в эвакуации. Ехали на месяц, ничего с собой не захватив. Задержались на семь долгих и голодных лет. Болели холерой, тифом. Дед работал на заводе. Он был отличным мастером, его не пустили на фронт. Когда вернулись, не было жилья, поселились на Киевской, в семье бабушкиной тетки. Отец пошел в школу, которая спустя годы стала носить номер 374. Потом в нее пришла я. Работать.

У нас не существовало предметных кабинетов, каждый класс располагался в своем помещении. Убранство было скудным, а соседство — сложным: в этой же школе учились кадетские классы МЧС. В них состояли либо  те дети, которые совсем уж не годились для интеллектуального труда, либо хорошие спортсмены (что не мешало им быть непригодными к умственному развитию). Справедливости ради нужно заметить, что позже мне довелось общаться с этими ребятами, помогать им готовиться к ЕГЭ по географии. Благодарные и толковые дети, так что моя первая оценка была очень поверхностной.

Впрочем, персонажи водились всякие. Некоторые не стеснялись в выражениях, насквозь пропахли куревом (к слову о спорте), постоянно хотели есть и весьма задиристо вели себя по отношению к еврейским классам. Несколькими годами позже один умелец из педагогического мира написал программу развития для этого нашего гибрида: он обосновал необходимость совместного обучения кадетских классов МЧС и еврейских классов. Высший пилотаж!

Наших было мало — несколько классов на втором этаже: где-то около десяти учеников, где-то меньше. В старшем классе учились Диана Шаробуева, Маша Пушкина, Алла Аминева, Алиса Фейгина, Антон Старобинец, Миша Гарцман, Глеб Макаренко, Саша Жейц и Петя Гордеев (не помню, но кажется, не совсем в таком составе класс начинал обучение, кто-то пришел позже). В более младшем классе были очень колоритные личности: Веня Львов, Маша Башкирцева, Ярослав Сергеев, Артем Теплицкий, Сережа Теплов, Аня Шашкова, Антон Кабаков, Лева Выгодский, Яна Андреева, Саша Голован, Гера Корнев и другие ребята (пусть не обижаются, что не написала их имен). Подрастал класс с Сережей Городовым, Сашей Кальмом, Димой Лебедевым, Глебом Попандопуло, Львом Розенблюмом, Пашей Бурштейном, Максимом Лебедевым, Ксюшей Зезеговой, Яной Вирак, Гришей Бураковым, Ефимом Наумовым и другими.

Привычная география приобретала совсем другой оттенок, когда я пыталась преподавать ее новым ученикам. Их в классах было совсем мало, далеко не все (точнее никто) соответствовали привычному, стереотипному образу еврейского ребенка «со скрипочкой». Не потому, что они не любили музыку. Дети были совсем другие.

Особый характер еврейского ребенка описала потом Дина Рубина в своих чудных рассказах об Израиле. Одной строкой это выразить нельзя, как, впрочем, и целой книгой. Сочетание чувства собственного достоинства, иногда обостренно-оголенного, напускного равнодушия, нежелания учиться и чего-то загадочно-цельного, таинственного, что пряталось под шелухой всех лет обучения в разных школах. Судьбы у многих детей были очень извилистыми, а характер — совсем не сахарным. Они бились на переменах с упорством гладиаторов, отстаивали какую-то свою правду на уроках, вели себя небрежно и снисходительно. Им ничего не стоило посмотреть на меня на уроке сверху вниз, хотя я стояла, а они сидели. Потом, когда я прочитала у Рубиной строки о том, как дети называют взрослых, какая существует иерархия отношений, мне многое стало понятно. Прилежания и аккуратности ученикам очень недоставало. Впрочем, это можно было сказать обо всех персонах их возраста. Энергичные, большей частью холерики, как мне тогда казалось, не задумывающиеся о том, что их окружает, сделана ли домашняя работа, как выглядят они сами...

Даже если в классе сидело всего трое учеников (такие ситуации случались), учить их подчас было невозможно. Они не умели слушать, требовали к себе внимания, вскакивали, вскрикивали, хотели все сделать сразу и не делать ничего...

Загадочность наполняла кабинет, когда в нем шел шаббат. Это действие было исполнено глубокого смысла и тайны, представляло собой живую связь времен, великое событие. Я тогда оставалась далека от еврейской культуры, но когда видела, как бережно зажигают менору, наполняют бокал соком (вместо вина), преломляют халу, читают молитву, слушала, как звучит иврит, — ощущала волнение. Потом похожее чувство, только многократно усиленное, появилось у Стены Плача в Иерусалиме. Кипа на голове мальчика, звуки торжественной и монотонной молитвы, круг посвященных, в то же время открытый для всех.

Постепенно приходило понимание. Стало вдруг очевидно: без этой древней идеи, которая поддерживалась веками, без внешнего смирения и покорности в сочетании с внутренней жесткостью и готовностью к отчаянному самопожертвованию (была же Массада!), без удивительного чувства единства, пронизывающего всех, в ком есть еврейская кровь, не выжил бы народ, что сошел со страниц Ветхого Завета.

Временами казалось, что все евреи — это один организм. Иначе, как можно объяснить, что они , так переживают и страдают за других, так чувствуют боль соплеменников... Именно эта боль становилась временами настолько отчетлива, что тяжело было работать. Она просачивалась с корешков книг, которые стояли в учительской на полках, со страниц школьного журнала, куда вписывали сведения о предметах «еврейского компонента», с небрежно брошенного издания со статьей на иврите. И тогда становилось понятно, что такое Холокост, Шоа. Почему это болит до сих пор и будет болеть всегда.

Учителя школы были, пожалуй, самым главным поводом в ней работать. Ни одного человека не буду, да и не могу вспоминать плохо. Умные, тоже немного загадочные, многие на ты с учениками, согласные участвовать в праздниках и выездах, шаббатах и отчетливо светских мероприятиях. Всегда готовые помочь ребенку (даже если он при этом смотрит на них сверху вниз). Очень интересные, живущие совсем не так, как большинство знакомых мне учителей. Неслучайно «свет держится дыханием школьников». Старинные правила еврейского учителя, которые мне довелось читать, поражали своей рациональностью. Например, что нельзя всю ночь работать, ведь утром не сможешь учить детей так, как это надо делать. Нельзя давать на выходные задания — только совсем простые и интересные. Главное, что отличало учителей еврейской школы, — это глубочайшее понимание того, как сделать этот мир лучше, великая любовь к детям и осознание своей миссии в этом мире.

Работали и преподаватели, так же, как и я, далекие от еврейской культуры, атмосфера была очень свободной, как в педагогическом творчестве, так и в соблюдении традиций. Но всех связывали очень теплые отношения: вместе праздновались дни рождения, с большой выдумкой организовывались праздники и создавались газеты. Даже листок с какой-то смешной или серьезной цитатой, рисунком, объявлением мог сделать день интереснее.

Поразителен оптимизм моих замечательных коллег: Мити Файнермана, Полины, Вероники, Елены Владимировны, Татьяны Михайловны, Зинаиды Михайловны, Димы Ромашова, Димы Биленко, Михаила Старка, Коли, Якова Давидовича и Марии Шварц (директоров нашей школы), Аллы Лебедевой (нашей доброй хранительницы школьного дома), других замечательных людей, с которыми рядом прошло столько лет моей жизни. Конечно, не всех вспомнила, коллеги приходили и иногда уходили, как и в обычной школе.

Надо признаться, что анекдоты на еврейскую тему все мы знали и раньше, но рассказанные в школе, на перемене, — совершенно талантливо! — они действительно были смешными. Поражала общая атмосфера энтузиазма, творчества, семейности, которая помогала справляться с работой и преодолевать многие проблемы.

С большим теплом вспоминаю праздники. Многие вещи были абсолютно новыми. Например, нам с Татьяной Михайловной Крутто поручили подготовить и провести Ту би-Шват, Новый год деревьев. Для человека, живущего в умеренном поясе, это очень странный праздник: он связан с началом весеннего пробуждения растений, но в феврале у нас еще стоят морозы! Но мы постарались, нашли все, что смогли, придумали игру, спектакль и даже выяснили, как мне тогда казалось, очень много подробностей, связанных с этим днем. Поставили силами всех желающих сказку Евгения Шварца «Два клена». На роль Бабы-Яги была утверждена Маша Башкирцева.

Помню, что я искала к этому празднику легенды и истории, нашла о цикламене — венце Шломо. Захотела принести живой, цветущий цикламен на праздник, но его нигде не было, не продавали их в магазинах тогда. Нашла у знакомых, взяла в долг и везла по морозному городу, закутывая в теплую ткань и прижимая к себе.

Проводились замечательные капустники. Организовывались и выезды, но в них не получилось поучаствовать ни разу — кроме этой школы я работала еще в нескольких местах... Жизнь была очень напряженной.

Помню, как в Йом-Кипур проводили особые уроки. Как я порадовалась, что могла узнать у мужа (он увлекается историей) много подробностей, нашла карту, фильмы. Для того чтобы даже просто готовиться к урокам, приходилось ездить в еврейский культурный центр на улицу Рубинштейна, переписывать видео, искать литературу. Что-то находилось в нашей библиотечке, что-то обнаруживала в Интернете. Появилась видеодвойка — стала использовать на уроках. Ребята приносили разные пособия из дома: коллекции горных пород, карты и даже глобус. Коллекцию горных пород и минералов Саши Кальма, которую он мне подарил, бережно храню, она помогает учить детей. А кроме уроков был еще факультатив — «География Израиля». Кстати, он и сейчас еще зачем-то указан на сайте школы, хотя еврейских классов там больше нет.

Песах сопровождался появлением мацы. Суккот — шалашиков и маленьких пальмовых веточек и этрогов. На Пурим пекли «уши Амана» — треугольные пирожки. На Ту би-Шват приносили фрукты. Иврит был интересен, но я не могла понять, где он пригодится в жизни. А еврейский календарь удивлял тем, что в високосном году — тринадцать месяцев, причем два из них носят одинаковые названия.

В 374-й школе я впервые работала с интерактивной доской и с проектором, который значительно облегчил жизнь, пробовала многие педагогические вещи, и иногда они получались. Однако человеческие события были гораздо важнее, при всем моем уважении к педагогике. Например, помню, как обиделся на меня Паша Бурштейн, — до сих пор не понимаю за что. Возможно, то, что показалось мне совершенной ерундой, задело его очень сильно. Тайну знал Митя Файнерман, но хранил незыблемо.

Иногда возникали очень интересные ситуации. Например, на уроке природоведения в рамках заявленной темы обсуждали еврейский календарь, а за окном маршировали кадеты, сопровождая все это строевой песней. Или проводилась эвакуация, в которой наши детки отказывались принимать участие, чтобы никто не утащил оставленные в здании вещи. Прибытие новичков, хорошо знающих иврит, вызвало волну интереса к ненормативной лексике на иврите в рядах кадетов.

Жизнь в 374-й была разной, но скучной ее не назвал бы никто. Например, в праздники (перед 8 марта, в день учителя) по школе разносилась по трансляции бравурная музыка (репертуар предлагался весьма непритязательный), которая проникала в каждый класс. Укрыться не представлялось возможным: громкая связь была качественной, и установили ее в каждом помещении для нужд учебного процесса. Приходилось настоятельным образом отказываться от «подарков» и просить отключить музыкальную шкатулку. Еще в праздники замечательным образом появлялись на стенах коридора стенгазеты от наших детей и учителей. Они были сделано очень талантливо.

После поездки в Израиль я по-другому стала смотреть на многие вещи. Прониклась трагизмом Ха-Тиква, была покорена холмами Иерусалима и дымкой Мертвого моря, хрустальными ручьями Тель-Дана и Паниаса. И поняла еще одну тайну красоты этой земли, где жили и живут талантливые люди, готовые отдать за нее жизнь. И, наверное, тоскующие по ней.

Мы не пытались подготовить детей, чтобы они стали гражданами Израиля. Мы учили еврейских ребят, живущих в России и хранящих традиции. Поэтому совершенно естественно воспринимались уроки иврита, истории и культуры еврейского народа, географии еврейского народа. Сегодня, когда так много говорят и пишут о духовно-нравственном воспитании и преподавании основ религий, очень важно, чтобы дети знали свои истоки, соблюдали традиции. Конечно же, каждый ребенок и каждый родитель имел свои заказы, которые не всегда могли быть выполнены. Кто-то считал важным именно еврейское образование, другие — высокий уровень преподавания предметов, третьи — ощущение семейного комфорта (малые классы, межвозрастные дела), четвертые — что-то иное.

Позволю себе процитировать Шломо Неемана, создателя образовательного центра «Мидраша Ционит»:

«Не существует областей или, условно говоря, предметов, «свободных» от еврейского мировоззрения.

Дети более чувствительны к внутренним противоречиям своих воспитателей, нежели сами воспитатели, и, кроме того, воспринимают школу как единый учебно-воспитательный комплекс.

Что бы сказали родители о преподавателе геометрии, который никогда не слышал имя Пушкина и не знает, кто победил во Второй мировой войне?

Так же следует относиться к преподавателю химии в еврейской школе, который не знает о Катастрофе европейского еврейства и об Иерусалиме как столице Израиля».

И далее:

«...Нам придется определять, что такое образование, просвещение и воспитание. Должен ли носитель знаний быть человеком высокоморальным, или это необязательно?

Наши оппоненты, нееврейские философы, отрицали подобную связь. Однако еврейские мыслители, все как один, утверждают, что форма и содержание неразделимы. Они запрещали учиться у человека недостойного, пусть даже знающего, впрочем, не разрешено и обучать недостойного ученика.

Подводя итог: я думаю, что преподаватель «светских» предметов в еврейской школе не только должен иметь «представление об еврейском мире», но и по возможности максимально отождествлять себя с этим миром.

Данное утверждение, по-моему, верно для каждой школы в Израиле. А уж для стран изгнания, где еврейская школа — чуть ли не единственное средство в борьбе с ассимиляцией и «национальной» безграмотностью, всё это тем более справедливо»[1].

Нужно ли так много времени уделять ивриту, традициям, истории, шаббату? На мой взгляд, нужно. Сейчас очень много говорят о программе духовно-нравственного воспитания, социализации, которая будет в дальнейшем значительно определять не только то, чему человек учится в школе, но и то, как он воспитывается, на каких примерах. История и культура еврейского народа позволяет формировать мировоззрение ребенка совершенно замечательно, сохраняя связь между поколениями, истинные ценности, язык, знания о героях, ценность образования и семьи. Должны ли все ученики школы быть религиозными? Вероятно, каждая семья и каждый человек выбирают для себя свой путь.

Многое из еврейского традиционного воспитания будет полезно и тем, кто никаким образом не соотносит себя с этой культурой. Например, когда я готовилась к педагогическому семинару, я с огромным интересом слушала запись беседы рава Ашера Кушнира о том, как не надо воспитывать детей. И как он был прав!

Еще одно совпадение в жизни: с детства я зачитывалась книгой Марии Рольникайте «Я должна рассказать». Мне казалось диким, безумным уничтожение еврейского народа, пытки и унижения, газовые камеры и постоянный ужас быть пойманным. Сколько слез я пролила над этой книгой! Как переживала я каждый раз вместе с героиней, когда ей приходилось бежать, прятаться! А через много лет Мария пришла в нашу школу — уже совсем старенькая женщина, прожившая трудную жизнь. Она пришла встречаться с учениками в памятные дни. И дети, совсем не благостные, сложные, вдруг побежали за цветами для этой старушки.

...Годы пронеслись — не догонишь. Дети выросли. Память осталась.

Помню замечательный артистизм Сережи Теплова, фотографии Вени Львова, рисунки Антона Кабакова, танцевальные успехи Яны Андреевой, неукротимое стремление к свободе Саши Голован, изящество Маши Пушкиной и ответственность Дианы Шаробуевой.

Помню первый выпуск — 11-й класс. Такие взрослые дети, красивые и уже независимые... хранящие тайну.



[1] Нееман, Ш. Светские предметы в еврейской школе [Электронный ресурс] / Шломо Нееман // Мидраша.net. Электронные данные. Киев, 2002. Режим доступа: http://www.midrasha.net/article.php?id=2866. Заглавие с экрана.