Вход


Регистрация

Забыли пароль?
Лето на Эрудаике: открылась новая викторина
Лето на Эрудаике: открылась новая викторина
Регистрируйтесь на IX августовскую педагогическую конференцию!
Регистрируйтесь на IX августовскую педагогическую конференцию!
Просьба заполнить форму опроса для подготовки ДЕЗ 2022
Просьба заполнить форму опроса для подготовки ДЕЗ 2022
Онлайн-проект «Три мудреца - В поисках смыслов» продолжается
Онлайн-проект «Три мудреца - В поисках смыслов» продолжается
Все эпизоды подкаста «Еврейские сказки и притчи на каждый день»
Все эпизоды подкаста «Еврейские сказки и притчи на каждый день»
Главная > Библиотека материалов > История > А. Локшин «Евреи Петербурга»

А. Локшин «Евреи Петербурга»

Живший в середине XVIII века раввин Арье‑Лейб Эпштейн уверял, что само провидение распорядилось так, чтобы евреи не селились в Петербурге. Причина была серьезная: в период белых ночей солнце в этом городе не заходит, и в эти месяцы нельзя определить время утренней и вечерней молитв. Город на Неве воспринимался как особенный, не сравнимый с другими.

В еврейском национальном сознании и в еврейском фольклоре многие города и даже целые области Российской империи обретали свой особый образ. Им давались четкие характеристики. Вильнюс, к примеру, назывался «Йерушалаим де Лита» — литовским Иерусалимом, — известным центром раввинистической учености, центром издания книг на иврите. Одесса считалась южным прибежищем гедонизма и космополитизма. Немало людей было убеждено в том, что на семь верст вокруг нее горит адский огонь («зибн мейл арум Адес брент дер гехейном»). Город Хелм высмеивался в еврейском фольклоре за псевдомудрость его обитателей. А еврейское название Польши — Полин — прочитывалось знатоками как «здесь осядем» (по-древнееврейски «по лин»).

Однако в Петербурге — столице огромной империи — еврейское прошлое отсутствовало. Это остро ощутили тысячи евреев, которые с начала 1860‑х годов по новым законам, принятым царем Александром II, начали жить в этом городе. Они со страхом поняли, что в нем нет не только их национального прошлого, но нет фактически и настоящего.

Еврейские следы в Петербурге, заметные с момента его основания в 1703 году, сводились лишь к анекдотам. Существовали, правда, легенды, связанные с деятельностью временно проживавших в Санкт‑Петербурге влиятельных евреев или евреев тайных. В 1714 году Петр Великий привез с собой из Амстердама нового придворного шута Яна д’Акосту, по слухам — потомка португальских марранов. Другой марран, тоже вывезенный из Голландии, Антон Мануилович Дивьер, стал генерал-полицмейстером — первым руководителем столичной полиции. Михаила Сперанского, министра в правительстве Александра I, известного сторонника реформ, упрекали за тайные встречи с состоятельным откупщиком Абрамом Перетцем.

Молодой немецкий раввин Макс Лилиенталь, приехав в российскую столицу в 1841 году, узнал от одного крещеного иудея, что Николай I предоставил евреям, временно поселившимся в Петербурге, выбор: крещение или изгнание.

Тяжело было представить, что евреи, как крещеные, так и сохранившие веру отцов, могли чувствовать себя в Петербурге как дома. Даже для русского населения город казался не очень привлекательным, главным образом благодаря своему неблагоприятному климату. Евреям же он представлялся чужим по другим причинам, прежде всего по религиозным, о которых говорил еще раввин Арье‑Лейб Эпштейн. Да и в дальнейшем у евреев сохранилось ощущение своей глубинной непричастности к этому городу, хотя и по более светским соображениям.

Летом 1858 года «Санкт-Петербургские ведомости» писали, что, несмотря на дачный сезон, и на то, что постоянные жители города во множестве перебрались в окрестности столицы или уехали за море, Петербург не вымер. «Взамен опустевших домов гостиницы набиты приезжими… На улицах встречаются незнакомые лица, между которыми на всяком шагу резко выдается еврейский тип, к которому так не привык глаз петербургского жителя. В настоящую минуту — утвердительно можно сказать — на Вознесенском и Екатерингофском проспектах, на Большой Садовой, в Семеновском, Измайловском полках нет дома, где бы хотя одна комната не была занята каким-нибудь промышленным израильтянином».

Однако история постоянного еврейского присутствия в имперской столице начинается чуть позже, когда в результате реформ, проводившихся Александром II, стало возможным проживание определенных категорий евреев и за чертой оседлости.

В поразительно короткий срок петербургское еврейство создало абсолютно новый тип российского иудея: модернизированного, космополитичного, необычайно удачливого в своих предприятиях, добившегося многого в таких сферах деятельности, как юриспруденция, банковское дело и журналистика. К сожалению, новый тип не вытеснил отовсюду прежний тип еврея — забитого, отсталого, нередко находящегося на грани нищеты, он просто стал сосуществовать с ним.

Если не брать в расчет деловые контакты, то евреи, жившие в Петербурге, по большей части в отношения с русскими не вступали. В отличие от русских, Петербург для них был не «окном в Европу», а скорее «окном в Россию». Правда, в ту пору они оставались лишь зрителями у этого окна…

Подобно «портовым евреям» Одессы и других приграничных общин, евреи Петербурга столкнулись с серьезным осложнением: свои общинные организации им предстояло создать буквально с нуля. Они были далеки от вековых традиций, стоявших за старыми еврейскими центрами, существовавшими в Вильнюсе, Люблине или Бердичеве. Более того, в Петербурге заполнение этой лакуны началось на несколько десятилетий позже, чем в Одессе, и происходило на более поздней стадии внутреннего размежевания российского еврейства.

Как и всё в столице, еврейская община находилась под усиленным наблюдением не только местной администрации, но и высших органов власти, и петербургские евреи осознавали свою представительскую функцию перед окружавшим их миром.

Одно из немногих дошедших до нас свидетельств о жизни петербургского еврейства, где открыто отдается предпочтение «прелестям Бердичева», — это воспоминания Полины Венгеровой. После приезда в Петербург с мужем-купцом в 70‑х годах XIX века, она была потрясена тем, что представители состоятельной еврейской элиты ограничили свою религиозную жизнь только тремя днями в году: Йом‑Кипуром, первым днем Песаха и Рождеством. Некоторые даже отправлялись в молитвенный дом на субботнюю службу в экипаже, а не пешком, а во время празднования Йом‑Кипура ели в перерывах во время службы.

После реорганизации правительства в 1869 году практически вся общинная жизнь в столице попала в полную зависимость от меценатства нескольких процветающих еврейских семейств. Бароны Гинцбурги, стоявшие во главе общины (сначала Евзель Гинцбург, а затем его сыновья Гораций и Давид), общались с высшим официальным лицам в государстве и обладали огромной популярностью за пределами Санкт‑Петербурга как благотворители и заступники. В народе петербургские евреи называли Горация Гинцбурга не иначе как «папаша».

Никогда до этого отношения между еврейской общиной и царским правительством не были столь запутанными, как при строительстве первой петербургской синагоги. Для многих столичных иудеев это дело по своей важности превосходило все остальные: синагога в политическом и культурном центре империи должна была служить доказательством незыблемого положения евреев, а также воплощением достоинства древнего народа в глазах российского общества, правительства и остальных единоверцев. Еврейские газеты, не только в Петербурге, но и в других городах,  постоянно следили за состоянием строительства.

А. Ландау писал: «Еврейский храм в Петербурге — дело весьма важное. Это понимают и осознают все. И всякий еврей, где бы он ни жил — в Петербурге или в Одессе, у подножия Кавказских гор или в холодных снегах Сибири, — всякий внесет свою посильную лепту для этого великого дела… для храма, в котором русскому обществу предстоит познакомиться с самой глубокой стороной еврейского быта — с еврейской религией!»

Идея возведения молитвенного храма для евреев вдохновила виднейшего русского историка искусства и либерального критика В. В. Стасова. Он начал дискуссию о будущей синагоге. На страницах очередного тома петербургской «Еврейской библиотеки» за 1872 год Стасов утверждал, что это «уже как-то стыдно»: евреи Петербурга «под боком у Европы» не имеют своей синагоги, где смогли бы свободно и открыто молиться. Величественная синагога в столице, считал он, «…будет истинно народной честью, славой, потом, еще раз докажет, что мы всё более и более поканчиваем с прежними, позорившими нас предрассудками, [и что] не хотим уступать остальной Европе в светлости и ширине воззрения». Российская империя, с обилием существовавших в ней этнических групп и вероисповеданий, имела потенциальную возможность стать для Европы образцом религиозной терпимости и поборником гуманистических устремлений. По мнению Стасова, синагога в Петербурге наряду с уже существовавшими в России православными, католическими, лютеранскими, протестантскими, мусульманскими, армянскими и другими храмами, должна была способствовать прославлению широкого и благородного русского национального характера.

Синагога открыла свои двери в 1893 году. Кантор исполнил «Эль мале рахамим» («Г‑сподь полон сострадания» — молитва об усопших) за упокой Александра II, как за царя-освободителя, а не критика первоначального плана еврейского храма. Гораций Гинцбург, по обыкновению лояльный к власти, заказал для синагоги скульптору М. Антокольскому статую Александра II, но религиозная традиция не позволила поместить ее там. В результате статую отвезли в Академию художеств.

Вершина расцвета петербургской еврейской общины, как и всего еврейства Российской империи, пришелся на канун Первой мировой войны. В военные годы и  эпоху революции началась стагнация, а за ней наступил кризис. Но и до сих пор в Северной столице сохранились давние строения — безмолвные свидетели бурной жизни ушедших столетий. Распахнутые двери Большой синагоги на Лермонтовском проспекте, создающийся в Петербурге Государственный еврейский музей, многочисленные общественно‑культурные события в жизни нынешней общины (в Петербурге официально зарегистрировано 9 религиозных общин) и есть окно в завтрашний день евреев России. 

По материалам сайта www.lechaim.ru